Лига Айвы

Подкаст об университете

Эпизод 19

Собеседник: Борис Ковалев
Специальность: филолог, переводчик
Университеты: СПбГУ
Дата: 15 октября 2024
Ссылки на аудио: Mave, YouTube, VK, Apple Podcasts, Яндекс.Музыка

Анонс

Борис Ковалев о филфаке СПбГУ

Элитарность СПбГУ, история королевского коридора, западность восточного факультета, медийность Федора Двинятина, нужность университета представителю творческой профессии.

Встроенный плеер

Темы

СПбГУ и его статус
Филологический факультет СПбГУ
Преподаватели и атмосфера
Переводческая деятельность
Топонимика и архитектура

Транскрипт

Участники: Борис Ковалев, Борис Орехов

[00:02] — Борис Орехов

Лига Айвы — это подкаст об университете как о Республике учёных. Прежде чем перейти к разговору, я попрошу вас поставить лайк этому подкасту и порекомендовать его вашим друзьям, знакомым, преподавателям, студентам — тем, кого этот контент может заинтересовать.

А сегодня мы беседуем с филологом и переводчиком Борисом Вадимовичем Ковалёвым. Вы согласились поговорить со мной о таком месте, которое некоторым образом выглядит элитарным и эзотерическим. Это Санкт-Петербургский государственный университет. Мало того, что он действительно имеет особенный статус среди университетов России — просто законодательно закреплённый статус, — он ещё и находится в культурной столице Российской Федерации, в городе Санкт-Петербурге. Поэтому извне, если не попадать в его стены, кажется, что это такая Касталия. Ощущается ли это так изнутри? Здравствуйте, Борис Валерьевич!

[01:04] — Борис Ковалев

Большое спасибо, мне очень приятно ваше приглашение. Действительно, Санкт-Петербургский государственный университет — это совершенно особое место. Вот мы в этом году встретили его трёхсотлетие, которое на протяжении всего этого года активно отмечается и в самом университете, и в городе. По всему городу можно увидеть, например, троллейбусы и автобусы с соответствующей графикой, издаются разного рода кредитные карты с символикой к трёхсотлетию, и все мероприятия так или иначе приурочены к этому славному юбилею.

И Санкт-Петербургский университет действительно, как доказали наши историки, — это старейший университет России. И это, конечно, большая честь. Вы правы, это накладывает определённый отпечаток. Это не только культурная столица, не только очень серьёзная научная история, но это, конечно, и первый университет России на самом деле.

Университет действительно очень большой, и это сложность в плане того, чтобы выстроить некую общую картину атмосферы. Вот я всю жизнь учусь на филологическом факультете, учился шесть лет и работаю. И я могу сказать только хорошее про атмосферу на филологическом факультете. Это такое место — это дворец Петра II на Университетской набережной. В нём располагаются сразу два факультета: филологический и Восточный. Причём особенный магнетизм этого места заключается в том, что Восточный факультет примыкает к филологическому с западной стороны.

[02:50] — Борис Орехов

Я как-то действительно не думал об этом. Ну, вообще для меня это пространство более-менее единое, потому что я себя мыслю филологом и в какой-то мере востоковедом. Поэтому когда я ходил в ту сторону — востоковедение — и смотрел на то, как устроены места, в которых обитают питерские тюркологи, портреты на стенах, для меня это было единое пространство. Но да, действительно: Восточный факультет — с запада? Это только в Питере так может быть!

[03:23] — Борис Ковалев

Да, да, да! И вы знаете, в минуту душевной печали и какой-то тоски я прихожу на факультет, просто как в коворкинг, и мне там становится лучше. Это действительно удивительное место.

Вы наверняка знаете, что аудитории на филологическом факультете называются крайне специфически. Они так назывались не всегда — это относительно новая традиция: «катакомбы», «Олимп», «Лабиринт», «королевский коридор». Все любят историю про королевский коридор: когда один из скандинавских монархов должен был приехать в университет, этот коридор отремонтировали, потому что предполагалось, что именно там царствующая особа должна пройти. А в итоге она не прошла, насколько гласит легенда. Не знаю, правда это или нет, но название осталось. Планы были, и монарх действительно приезжал, просто уже никто не помнит, ходил он там или нет.

Кроме того, лет 50 назад не было чудесного дворика филфака, который тоже стал символом не только филфака, но и университета. Там потрясающий мини-парк со скульптурами разного рода. Можно найти и Бродского, и Хо Ши Мина (к слову о Восточном факультете), и Манна. И я как испанист, конечно, не могу пройти мимо… и так далее, и так далее. Как говорилось в известном советском мультике: «Чего там только нет!». Это замечательно.

И до сих пор вы можете увидеть экскурсии, которые водят не только люди, аффилированные с университетом. Обычно есть такая традиция: буквально 1 сентября первокурсников вводят, всё показывают, объясняют. Это такая инициация. Не везде она есть, а у нас есть. И мне кажется, это во-первых красиво.

Но главное достижение, главное преимущество филологического факультета — это люди. В коридорах филфака возникает уникальная ситуация. Вот, например, филолог-русист идёт по главному коридору и видит идущего ему навстречу Игоря Николаевича Сухих, по учебнику которого он учился с 5-го по 11-й класс, лекции которого он постоянно слушал, когда готовился ко Всероссийской олимпиаде школьников, благодаря которой поступил в университет. И он говорит: «Игорь Николаевич, здравствуйте!» Потом он поворачивает в сторону кафедры русского языка и видит сестёр Рождественских — Татьяну Владимировну и Милену Владимировну, которые не просто выдающиеся русисты, они ещё и дочери замечательного петербургского поэта Всеволода Рождественского. Их любят за замечательные пары, за их доброту, за их строгость, и за то, что они всегда идут на контакт.

Это не снобизм, который часто возникает в стереотипах о Санкт-Петербургском университете. На мой взгляд, к филфаку он не применим. Когда я поступал, у меня были некоторые опасения, что вот такой университет, такое место… А оказалось — нет, совершенно нет.

Продолжим маршрут. Русист прошёл мимо Милены Владимировны, а дальше — профессор Юрий Александрович Клейнер. Он переводил «Сказателя» лорда, и это уже немало. А с ним разговаривает академик Николай Николаевич Казанский. И ты идёшь мимо них, здороваешься и просто впитываешь.

[07:51] — Борис Орехов

Я привык встречать Николая Николаевича в Институте лингвистических исследований, но насколько я знаю, на кафедре общего языкознания реализовывается программа по индоевропеистике, в том числе разрабатываемая Николаем Николаевичем и Юрием Александровичем.

В вашей вдохновенной речи вы затронули много нюансов, касающихся названий мест в топографии филфака. Причём это прекрасный пример инициативы снизу: сначала в фольклоре так называли места, потом они были узаконены. Но есть и другие, может быть, скользкие моменты — например, по поводу того, насколько древний университет. Изнутри была видна борьба за первенство? Я напомню, что одновременно с Академией наук был учреждён Академический университет в Петербурге, это было раньше, чем создан Московский университет. Но затем наступили не лучшие времена. Есть разные мнения: считать ли историю университета от самого начала, от Петра I, или с более поздних времён. Важно ли это для человека, который находится внутри университетской среды?

[09:43] — Борис Ковалев

Знаете, меня это не коснулось практически. Я шёл по коридору, я разговаривал с Фёдором Никитичем Двинятиным… Мы все знали о праздновании, это было очень приятно. В Петербурге вообще очень гордятся нашей историей, любят её. Я не могу сказать, что я шёл по коридору филфака и слышал ожесточённые споры на эту тему. Это знаете, как прогноз погоды: он есть, но мы как-то к этому относимся.

Мне кажется, у большинства моих коллег и людей, с которыми я общаюсь, это скорее повод для гордости. Были различные мероприятия, награждения лучших выпускников в Законодательном собрании. На научную жизнь это не влияло, а среди студентов имело позитивный эффект. Это был такой дополнительный способ самоидентификации: мы — Санкт-Петербургский университет, возможно, лучший филфак России и ещё самый древний. Более того, в этом есть определённая польза. Вышла книжка «Три века университета», она замечательная и интересна для тех, кто хочет узнать о родном городе в аспекте образования.

[11:39] — Борис Орехов

Давайте вернёмся к коридорам. Моё большое впечатление от путешествия из филфака на Восточный факультет было в том, что там есть коридоры, в которых не то что двум людям не разминуться, а даже одному человеку достаточно тучному пройти сложновато. Не слишком ли узкие там коридоры?

[12:03] — Борис Ковалев

Вы знаете, я какой-то период своей жизни занимался Борхесом и до сих пор занимаюсь. На филфаке есть целый комплекс аудиторий, который совокупно называется «Лабиринт». Для меня как молодого борхесоведа «Лабиринт» и прочие узкие коридоры бесконечно радуют. Конечно, с точки зрения логистики и организации это проблема. Дело в том, что у нас очень большой факультет, и в советское время была большая проблема с аудиториями. Те аудитории, которые сейчас называются «Олимп» или «Высшая школа», располагающиеся под крышей, — одни из самых атмосферных. А раньше это были чердаки, где лежали мётлы. А сейчас там тепло, чисто, светло, сухо, даже очень светло, потому что в крышах вставлены окна.

С одной стороны, их всегда нужно закрывать, чтобы было тепло, а с другой стороны, там всегда такой свет… специфический, атмосферный, и он падает довольно своеобразно. Поэтому, конечно, это не всегда удобно, я вынужден это признать. Но в этом есть своя атмосфера.

С другой стороны, есть два момента. Удобно в узком коридоре: профессор Сухих от вас не убежит, вы сможете задать ему вопрос.

[13:53] — Борис Орехов

Когда вы сказали про скандинавского монарха, я подумал, что он, может быть, не прошёл в том смысле, что не смог пройти, потому что был другой комплекции.

Правильно ли я понимаю, что университет особенный среди других университетов в России, но и филфак тоже особенный в ряду других факультетов университета? Он занимает козырное место в центре города и в какой-то степени является лицом города.

[14:26] — Борис Ковалев

Да, потому что символом Академии наук и одним из символов города является Кунсткамера, а соседним с ней как раз выступает здание филфака. Вы знаете, я когда учился в школе на Васильевском острове, рядом на 9-й линии, наша преподавательница рассказывала исторический анекдот: «Вы знаете, почему Меншиковский дворец стоит лицом к набережной, а Двенадцать коллегий — вот так притулились?» Мы такие: «Нет, не знаем». — «Потому что Меншиков так захотел!». А что Меншиков скажет — то и было законом. Конечно, положение дворца Петра II (филологический факультет находится не в Меншиковском дворце, а во дворце Петра II) — это салатовое здание на Университетской набережной, красивое и очень характерное. Понятно, что там находится серьёзное академическое заведение.

На всех фотокарточках рядом со зданием Двенадцати коллегий всегда находится филологический факультет. Это некоторый символ, и это очень приятно для нас. Но повторюсь, я не знаю, насколько филфак… Вот по поводу здания действительно интересно, но вы расхваливаете здание филфака, и можно понять почему. Но если смотреть не изнутри патриотизма, кажется, что здание Двенадцати коллегий всё-таки визуально более выигрышное, и коридоры там более просторные и светлые. Никогда не было хотя бы оттенка зависти, что вот там какие-то журналисты, а не мы?

Журналисты находятся на факультете журналистики на Первой линии Васильевского острова, и у них с коридорами дела обстоят ещё хуже. Я был там как-то, и там можно запутаться буквально. Это очень специфическое здание, но очень красивое внешне. Там система коридоров постоянно поворачивает, они угловатые. На филфаке человек без карты легко найдёт кабинет по блокам: вот это «Олимп», понятно. А на журфаке, мне кажется, сложнее. Это мой опыт.

И опять же, к вопросу о снобизме: среди студентов и преподавателей, с которыми я общался, я никогда не ощущал этой зависти или неудобства. Некоторые наши коллеги-технари, которые живут и учатся в Петергофе, в новых кампусах, говорят, что для того, чтобы встретиться с друзьями с гуманитарных факультетов, им приходится ехать в центр. Вот так мы, наглые гуманитарии, отвлекаем их от учёбы.

[18:00] — Борис Орехов

Зато вы не видите каждый день фонтанов. Получается, это путешествие из Петергофа в Петербург могло бы стать сюжетом нового романа.

По поводу статуса университета. СПбГУ — это не такой же университет, как все остальные. Особым статусом обладают ещё, например, Московский университет. Они имеют право присуждать собственные степени, что не каждому даровано. Как вы думаете, это помогло университету развиться или всё осталось как было?

[19:04] — Борис Ковалев

С точки зрения системных установлений, я думаю, время покажет. Мне, находящемуся изнутри процесса, сложно судить, но хочется верить, что все изменения, тем более такие, которые прорабатываются большое количество времени, — к лучшему. Я искренне надеюсь, что система, при которой диссертационный совет собирается под каждую конкретную защиту, позволяет более квалифицированно оценить подготовку диссертанта. Когда в комиссии пять специалистов по конкретной области, мне хочется верить, что это то преимущество, которое появляется у университета вследствие этого особого статуса.

[20:00] — Борис Орехов

Что касается более общего взгляда, не только административного: филфак в советские времена был особым местом. Там трудились Жирмунский, Гуковский, Берков, Алексеев — люди из учебников. В начале 1950-х концентрация гениев была невероятно высокой. К несчастью, мы знаем о трагических страницах истории, таких как разгром филфака. Но радостно, что появилось новое поколение. Та же кафедра математической лингвистики, появившаяся в 60-х годах, — совершенно выдающаяся, хотя у её истоков стояли те же Зиндер и Герд. Это особое чувство традиции.

У нас есть пространство, которое называется «Школа», там висят портреты от Беркова до Поливанова, от Мещанинова до Зиндера. Это особая история. При всём уважении к Высшей школе экономики, это то, чего она не может дать — ощущение связи с традицией. Это преемственность, которая чувствуется на парах, лекциях, семинарах. Это серьёзное преимущество Санкт-Петербургского университета и конкретно филфака.

Можете как-то зарисовать, как это ощущение связи с традицией работает? Это не просто разлитая в воздухе абстракция, а вполне материальная вещь, которая концентрируется в жизни конкретного студента или преподавателя?

[22:22] — Борис Ковалев

Да, конечно. Есть полуанекдотические ситуации. Самое простое — это ученики учеников. Например, В.В. Колесов вспоминает своих учителей. Или Евгений Вячеславович Казарцев, приезжая в альма-матер, вспоминает Краснопёрова. Для филологов-классиков вспоминают Дурова, Зайцева, которые работали, по меркам университета, вчера. На занятиях по латыни вспоминают, как тот или иной пассаж преподавал этот конкретный филолог.

Мы работаем с Евгением Вячеславовичем в одних стенах, и я могу свидетельствовать, что он вспоминает своего учителя. Находясь в Вышке, это один опыт, но когда он возвращается сюда, где учился, это его личный опыт. Когда понимаешь, что Жирмунский ходил по тем же коридорам, сидел в тех же кабинетах — это что-то действительно мистическое, сложно объяснить рационально, но очень приятно.

Есть и более конкретные вещи. Юрий Александрович Клейнер любит вспоминать истории, связанные с его учителями. Вот читает студентка доклад, выбивается из времени, и Юрий Александрович говорит: «Пора заканчивать». Студентка пыхтит, краснеет, ничего не успела. А он говорит: «В хорошем докладе должна быть только одна мысль, желательно тоже очень хорошая. Так говорил мой учитель». И таких маленьких историй довольно много.

Кстати, была попытка подборки таких житейских анекдотов в «Глазарии» (онлайн-словаре), но сейчас он, к сожалению, погиб. Всем рекомендую, если кто хочет познакомиться.

[25:45] — Борис Орехов

Вы несколько раз упомянули Фёдора Никитича Двинятина — личность медийную. Как вы думаете, это помогает филфаку в его главной миссии или уводит в сторону?

[26:24] — Борис Ковалев

Для меня Фёдор Никитич — это в первую очередь выдающийся филолог, без прикрас. Невероятно широких интересов, компетентный в самых разных сферах: от медиевистики и русистики до современных квантитативных подходов. Это один из моих учителей, и я очень горжусь тем, что судьба нас свела.

Благодаря университету, который оказывается очень удобным в плане горизонтальной мобильности, ты можешь ходить вольнослушателем на разные занятия к разным преподавателям. Это очень здорово. Можно договориться о посещении пар, и преподаватели, как правило, не отказывают. Фёдор Никитич — один из них. Поэтому для меня его медийный статус не мешает.

[28:22] — Борис Орехов

В своё время гремел факультет свободных искусств, где Фёдор Никитич тоже был занят. Для вас он был скорее филфаковским или скорее факультетом свободных искусств?

[28:44] — Борис Ковалев

Это органичный процесс: факультет свободных искусств и наук откололся от филфака когда-то. В моём сознании Фёдор Никитич тесно ассоциируется именно с филфаком, как и Андрей Алексеевич Астахов, который сейчас декан Смольного. Но для меня это в первую очередь профессор кафедры истории зарубежных литератур, чьи лекции по Джойсу и Генри Миллеру я слушал.

[29:42] — Борис Орехов

Хотелось бы поговорить о прикладной стороне. Если занимаешься творческой деятельностью, например, художественным переводом, нужен ли для этого университет?

[30:16] — Борис Ковалев

Это очень хороший вопрос, мой фаворит. Я действительно занимаюсь художественным переводом, но вошёл в него благодаря университету. На первом курсе я думал: «Переводчик? Это унизительно. Хороший переводчик — это официант, он размывает свою индивидуальность». Я писал стихи, хотел быть индивидуальностью.

На втором курсе я заинтересовался Гонгорой, его барочными поэмами. Показал свои переводы преподавательнице испанского, Анне Валерьевне Берковой, дочери выдающегося скандинависта. Она показала их Виктору Николаевичу Андрееву, выдающемуся переводчику. Он сказал: «Как интересно!» Я переводил дальше как поэтическое упражнение. Так я познакомился с Кириллом Корконосенко из Пушкинского дома, который стал моим наставником. Теперь я литературный переводчик, перевёл около 15 книг. Не хотел я этого на первом курсе. Но благодаря социальным связям, завязанным в университете, это появилось.

Есть идея, что хороший переводчик не может быть филологом и наоборот. Филолог цепляется за каждое слово, а переводчик должен отстраняться. Это спорный вопрос. Практическим специальностям — синхронистам, техническим переводчикам — можно научить. Литературный перевод — это ремесло, но когда речь идёт о Сервантесе, Гарсиа Лорке, Борхесе, на голой технике не выехать. Этому нельзя научить, я сам иду методом проб и ошибок.

Но человек, который учится по смежной специальности, при должном знании языка и корректном подходе, может заниматься переводом. Университет — это серьёзное фундаментальное академическое образование. Без теоретической грамматики я жизнь не представляю. Это база, которая позволяет работать практически с чем угодно.

[39:44] — Борис Орехов

У меня тоже есть история про переводы Гонгоры. Я слушал лекции коллеги-зарубежника, который делал акцент на строчке «как золото в лучистой филиграни». Потом я выяснил, что этой строчки в оригинале нет, её придумал переводчик. Мы назвали так книгу. Это пример того, как из неизвестной материи в культуре создаются сущности. Кажется, что университет в этом тоже участвует.

На главную

```

Университеты: СПбГУ

Об авторе подкаста