Лига Айвы

Подкаст об университете
сообщество VKканал Telegram

На главную

Эпизод 22

Собеседник
Владимир Файер
Специальность
кандидат филологических наук
Университеты
МГУ
Дата
5 ноября 2024
Ссылки на аудио
Mave, YouTube, VK, Apple Podcasts, Яндекс.Музыка

Анонс

Владимир 🔥 Файер о классической филологии и университете

Темы:

Встроенный плеер

Транскрипт

Участники: Владимир Файер, Борис Орехов

[00:02] — Борис Орехов

Лига Айвы — это подкаст об университете как о Республике учёных. Прежде чем перейти к разговору, я попрошу вас поставить лайк этому подкасту и порекомендовать его тем вашим друзьям, знакомым, преподавателям, студентам, которым может быть интересен такой контент.

А сегодня мы беседуем с кандидатом филологических наук Владимиром Владимировичем Файером. Ваша специальность — классическая филология. Тут нужно пояснить, что это не традиционная филология какая-нибудь, а такая наука в целом о древности, прежде всего об античности.

У меня была мысль, что на подкасте у нас уже были историки, лингвисты, в меньшей степени — востоковеды. Филолог-классик — это тот, кто объединяет все эти специальности. Это правда?

[00:46] — Владимир Файер

В какой-то степени да. Хотелось бы начать с того, что я очень благодарен Борису Валерьевичу за приглашение на этот подкаст, мне давно хотелось, и вот наконец получилось. Очень и очень приятно.

Филологи-классики традиционно говорят, что невозможно быть филологом, не будучи хотя бы немного историком античности, не разбираясь в истории. И наоборот, нельзя быть историком античности, если не читаешь на древних языках — ты ничего не поймёшь в текстах, если не будешь достаточно погружён в культуру, не будешь знать каких-то важных сведений о повседневности. В каком-то смысле это синтетическое дело.

Но при этом я себя несомненно ощущаю именно филологом. Я понимаю, что, несмотря на то что к истории отношусь с огромным уважением, я не принадлежу к этой сфере. Более того, я не понимаю, как всё это устроено. Я даже пробовал недавно приставать к моим друзьям-историкам, чтобы они мне объяснили, что такое история. И они начинали отвечать что-то похожее на то, что я и сам бы себе ответил. Так что я немного был разочарован.

На самом деле не так много изменилось с тех пор, когда, поступая в девятый гуманитарный класс 57-й школы, я сдавал устное собеседование по истории крайне неудачно. Мой учитель истории вынес однозначное суждение, что этот молодой человек об истории имеет самое приблизительное представление. И несмотря на мои усилия, в общем-то это осталось так же. Так что да, классические филологи причастны и к истории, и ко всему комплексу знания об античности, но я себя историком совсем не чувствую. Хотя очень стараюсь не быть невеждой в этой области.

[02:41] — Борис Орехов

Тогда об истории поговорим — об истории классической филологии в частности. Поскольку подкаст об университете, здесь имеет смысл заострить разговор. Ведь классическая филология, как я себе представляю, возникла в библиотеках в древности, но сейчас живёт скорее больше в университетах. Именно в университетской среде сформированы кафедры, центры изучения античности. Место обитания классической филологии — это наверное всё-таки в современном мире университет?

[03:08] — Владимир Файер

Мне трудно ответить на такой широкий вопрос. Наверное, я недостаточно знаю о том, как всё в мире устроено. В общем, я не так много в своей жизни бывал за границей, не так глубоко знаком с университетами в разных странах мира. В этом смысле я испытывал большую робость, идя сюда, потому что боялся, что мы затронем что-нибудь слишком мировое, и я не смогу ответить.

Если говорить о том, что я знаю лучше, — о наших пенатах, о том, как живёт и существует российское антиковедение, то, конечно, прежде всего мы имеем дело с какими-то кафедрами, где преподаются древние языки. Следовательно, собираются люди, которые что-то о них знают. И в некоторых случаях эти люди оказываются не только учителями латыни, но и учёными-исследователями.

Если мы будем смотреть на Академию наук, то узнаем, что античный сектор Института мировой литературы в какой-то момент просто перестал существовать. Сейчас, при новом директоре, он возрождён. Академическая деятельность появилась в некоем новом научном центре. А долгое время античный сектор отсутствовал. И до того, как он усох, многие его сотрудники занимались не только антиковедением, но и медиевистикой. Так что университет — это такое место, и это очень зависит от того, что это за кафедра, кто на ней работает.

Если затронуть историю вуза, который сейчас называется МГЛУ, а раньше назывался Московским государственным институтом иностранных языков имени Мориса Тореза, то там долгое время кафедрой заведовал выдающийся наш античник Виктор Нович Ярхо. Он пишет в своих мемуарах о том, что, несмотря на то что основная нагрузка кафедры состояла в элементарном преподавании латыни, он стремился набирать туда молодых выпускников классических отделений. Он требовал, чтобы члены кафедры делали научные доклады регулярно. Самим дизайном института это не предполагалось, но Виктор Нович, отчасти потому что не суждено ему было преподавать в Московском университете на кафедре классической филологии, создал нечто подобное на той кафедре, на которой ему удалось закрепиться. Ко всеобщему счастью, потому что наверное очень маловероятно было, чтобы он получил место именно в академии. Он эту академию строил в стенах университета, даже в не самых благоприятных условиях.

У него есть замечательные воспоминания — книга «Внутри и вне Садового кольца». Он рассказывает, что был очень похож внешне на актёра Евстигнеева и иногда пользовался этим внешним сходством, чтобы прошмыгнуть даже в театр. Иногда его путали. Хотя они были знакомы между собой, но путали.

[07:03] — Борис Орехов

Если возвращаться к университету, то место, где работал Виктор Нович, теперь называется университетом, а тогда это был ещё институт. Надо вспомнить историю, что недавно коллеги попробовали какой-то искусственный интеллект на тему сочинения художественного сюжета про преподавателя кафедры классической филологии. И искусственный интеллект выдал текст, в котором персонажа звали Евграф. ИИ представил дело так, как будто бы кафедра классической филологии в провинциальном вузе — это обычное дело. Но ведь это же не так на самом деле.

[07:42] — Владимир Файер

Есть несколько дисциплин, которые живут только в центральных университетах в виде кафедр. По крайней мере в виде крупных научных центров. Например, кафедра фольклора есть только в Московском университете, в РГГУ есть центр типологии и семиотики фольклора, но нет кафедры, и больше нигде по России такой кафедры не найти. И кафедра классической филологии тоже на самом деле не то чтобы много.

Если я не ошибаюсь, в Советском Союзе этих кафедр было три-четыре, что-то около пяти. В Москве, в Ленинграде, в Киеве, кажется, в Риге и точно в Тбилиси. В других местах, где преподавались древние языки, они процветали в небольшом объёме. Важным центром преподавания древних языков сейчас в Сибири является Томский университет. Но там, может быть, и никогда не было отдельной кафедры классической филологии — только внутри кафедры существовало сообщество преподавателей-антиковедов. Но судя по некоторым выпускникам, образование было прекрасным. Таких мест очень и очень мало.

Если говорить теперь уже о Москве, то важнейшим центром, который появился, насколько я помню, в девяносто третьем году, стал историко-филологический факультет РГГУ с античной кафедрой. Я как раз тогда поступал, и тогда был только первый набор. Хотя меня это всё очень заинтересовало, я решил, что первый набор как-то опасно — они ещё не примут нормальную организационную форму. И всё-таки в МГУ есть военная кафедра, а в РГГУ её нет. Поэтому я решил поступать в МГУ.

Этот центр возглавил Николай Павлович Гринцер, первоначально под омофором Михаила Леоновича Гаспарова, который формально возглавлял кафедру, но командовал всегда Николай Павлович. Этот центр стал очень важным и ключевым. Кое-что в этом центре сразу превзошло уровень, который давал наш общий alma mater — Московский университет. Мы, студенты первого-второго курса, бегали на лекции в РГГУ к Николаю Павловичу.

Кроме кафедры классической филологии в МГЛУ, есть и античная кафедра в Вышке, в Институте классического Востока и античности, куда перебрались многие преподаватели из РГГУ. Произошло такое почкование. Без потери качества этим двум кафедрам удалось разделиться и учить студентов на высоком уровне.

[11:56] — Борис Орехов

Мои впечатления такие, что университет по сравнению со всем остальным имеет налёт элитарности — место, где кучкуются интеллектуалы. А специальность классической филологии имеет налёт элитарности в квадрате. Можно ли сказать, что это особенный университет внутри университета?

[12:34] — Владимир Файер

Мне хочется согласиться, хотя есть одно обстоятельство, которое заставляет не полностью согласиться. Я почувствовал себя очень элитарным до поступления в Московский университет, когда оказался в 57-й школе. Столь сильным было её влияние, что, поступив в университет, я не ощутил себя на новой ступени, а даже в чём-то ощутил себя потерявшим нечто элитарное. Кроме того, у меня было очень хардкорное восприятие: я считал, что всякий человек, который не занимается фундаментальной наукой, несчастен. Те, кто поступал на юрфак или экономфак ради денег, — несчастные люди, пошедшие на компромисс с этим миром.

Поступление на классическое отделение оказалось настолько естественным, что «а куда собственно ещё поступать?» На лингвистику ещё можно — это тоже уважаемое место. Я действительно поступал одновременно на классику и на лингвистику. Конечно, много лет спустя я изменил точку зрения — экономисты могут быть очень фундаментальными, и юриспруденция — глубокая область. Но тогда мне это казалось единственным выбором.

[15:04] — Борис Орехов

Если эта элитарность существует, выражается ли она в снобизме? Филологи-классики — снобы или нет?

[15:10] — Владимир Файер

Я уверен, что ответ положительный. Конечно, коллеги могут меня осудить, но я много раз наблюдал у умнейших представителей нашего цеха такие нотки, которые по-другому не объяснить как снобизм. Я встречал у самых благородных людей недостаточно глубокое отношение к тому, что делают люди без классического образования, когда они заступают в нашу область. Один человек, которого я очень уважаю, ругал замечательную книгу Владимира Александровича Плунгяна «Вокс камена», не разобравшись, видимо, потому что ему с первого взгляда показалось и хотелось найти ляпсусы. Мне кажется, каждому классику было бы полезно прочесть эту книгу.

Я думаю, что не хватает классической филологии интереса к соседним наукам, в частности к лингвистике. В учебниках латыни встречаются неверные утверждения из области лингвистики. Это не критика малообразованных людей, а очень умных и глубоко знающих свой предмет людей. Им просто не приходит в голову, что стоит посмотреть, что там у лингвистов творится. Я рассматриваю это как проявление снобизма со стороны моих лучших коллег.

[18:39] — Борис Орехов

Филологи-классики в совершенстве знают древние языки. Встречаясь в коридорах университетов, бывает ли такое, что они общаются между собой на латыни или всё-таки прибегают к варварским языкам?

[18:49] — Владимир Файер

Есть две с половиной школы. Есть люди, которые не стремятся общаться на древних языках — это, если не большинство, то значительная часть. Некоторые используют латынь как живой язык: одни преимущественно пишут, другие — говорят. Есть и те, кто не очень говорят, но зато много пишут, и наоборот. Я принадлежу к первой группе — по-латыни говорить не умею. Мои коллеги, которые научились говорить, говорят, что это полезно, потому что даёт новый взгляд на тексты. Но есть более важные дела, на которые хочется потратить время. Есть коллеги, которые преподают латынь прямым методом, и я с большим смирением отношусь к тем, кто возмущается, что филологи рассматривают латынь как труп. Я как раз такой филолог. Но я не стремлюсь исправиться.

Средневековая латынь — нечто совершенно другое. Классическая латынь — это сравнительно небольшой корпус текстов. Средневековая латынь — это море безбрежное, неопубликованное, не изученное. Классическая латынь — это один-два шкафа текстов. Средневековая латынь — это тексты, создававшиеся на протяжении многих веков на огромном пространстве. В этом смысле не стоит идентифицировать классическую и средневековую латынь. У классической латыни есть более-менее единый стандарт. У средневековой — множество стандартов, связанных с разными языками субстрата. Латынь эпохи Возрождения ориентируется на классический стандарт. Наши коллеги, которые сегодня говорят по-латыни, продолжают эту линию.

Для современных реалий в специальных изданиях создают новые слова и выражения. Я даже специально узнавал, как будет на латыни «подкаст», но сейчас забыл.

[25:09] — Борис Орехов

Есть место в университетском символическом облике, где латынь участвует в заметном качестве — университетские девизы. Большей частью они на латыни.

[25:38] — Владимир Файер

Это исходит из высокого статуса латыни. На латыни всё прозвучит величественно. Но я испытываю двойственные чувства. Мне жаль, когда от латыни пытаются отделаться афоризмами. Для меня главное в латыни — тексты античных авторов. Меня радует, что латынь используется хотя бы как-то, но не радует, что она воспринимается как высокостатусная пабрис, а не как что-то увлекательное.

Здесь мы имеем дело с наследием скорее средневековым, потому что университет — дело средневековое. Хотя и с античными корнями. Но, скрипя сердцем, я радуюсь появлению латыни и в таком контексте.

Я с радостью упоминаю студентам, что в греческом языке корень «тхан» в некоторых формах глагола «умирать» мог бы при некотором кульбите истории иметь форму «ханос». Это их радует. Но хочется, чтобы кроме внешнего было что-то внутреннее.

Современное устройство науки располагает к другим подходам. Если ты преподаёшь древние языки, тебе нужно публиковаться. В классической филологии очень трудно сделать что-то впервые. Отношение к классической филологии как к энциклопедическому знанию, которое нужно не производить, а хранить, современным реалиям университета не отвечает. Если ты помнишь наизусть всю литературу, от тебя потребуют публиковаться. Классическая филология — нелюбимая и не поощряемая наука. Приходится использовать новую методологию, например Digital humanities, или искать нюансы в спорах учёных XIX и XX века.

[32:03] — Борис Орехов

Если ещё раз обратиться к истории — не к Средним векам, а к девяностым, когда вы учились. Это было время трансформации. В воспоминаниях филологов-классиков я встречал мысль, что занятия древностью были способом эскапизма, способом отстраниться от происходящего вокруг. В девяностые годы приобщение к античности в университете было сопряжено с оппозицией тому, что происходит вне стен университета?

[33:20] — Владимир Файер

Если говорить обо мне и моих ближайших друзьях, я не видел никакого эскапизма. Было скорее воодушевление. Мы знали, что классическая гимназия была закрыта большевиками. Наступали новые времена — появлялись гимназии с древними языками. Это была дорога не в башню из слоновой кости, а к общению с зарубежными коллегами. Кто-то был движим правыми убеждениями, кто-то — просто желанием вернуться в европейскую семью. Люди были с разными взглядами.

Это был пафос и радость возвращения к общению с учёными всего мира, с которыми у нас общие дела, интересы и восторги. На эскапизм это мало было похоже.

[37:00] — Борис Орехов

Я имею в виду, что неуютно было на улице. Можно было просто не замечать этого, погрузившись в тему, или осознавать как часть жизни, которая отделена стеной от того, чем ты занимаешься в университете?

[37:31] — Владимир Файер

Я могу говорить только за себя. Думаю, я ответил бы так: «Ну Господи, это же всё временные трудности. Сейчас всё выстроится. Где-то потерпим. А дальше всё будет прекрасно». То, что происходило за окном, не казалось таким ключевым, что нужно было от него бежать. Оно само убежит.

Эскапизм был всегда. В позднее советское время многие люди, которые шли на классическое отделение, были движимы именно эскапистскими настроениями. И они действительно получали то, что искали, потому что спрос с филологов-классиков был меньше в смысле идеологических вещей.

В Московском университете искусная политика Алибекова Таха Годи на протяжении многих лет позволяла экранировать многие вещи. Люди могли почувствовать себя вне угрюмой и неуютной советской реальности. Для того времени, когда я был студентом, эскапизм не был типичным. Но, может быть, я сужу слишком по себе. Даже те, кто категорически не принимали реальность, относились к ней активно — надеялись, что период перемен закончится в сторону их мечт.

У кого-то мечты были либерально-демократические. Классическая филология в Колумбии — это почти стопроцентно человек правых убеждений. Правый — это консерватор. В Советском Союзе классическая филология занимала далёкие позиции. Тот, кто занимается классической филологией, не должен быть консерватором. Он может рассматривать свой рай в Московском императорском университете, но это тоже своего рода революция — построить то, чего никто не помнит. А те, кто были движимы идеями возвращения в мировую семью, — это тоже изменение. Поворот руля в сторону монархизма — поворот вправо, но здесь сложность самих определений правого и левого.

[42:50] — Борис Орехов

У меня есть недоумение. Вроде как на классике — древние языки, но при этом все мои знакомые выпускники классического отделения блестяще знают новые языки. Это потому что так учат, или потому что они просто умеют работать?

[43:32] — Владимир Файер

Я, наверное, исключение. С новыми языками у меня дела не очень. Но действительно, мои одногруппницы и одногруппник довели новые языки до совершенства. Одна подруга говорит по-новогречески и по-немецки так, что её не могут определить, с какого она острова или из какой земли германской. Слышат акцент, но это акцент почти своего.

Возможно, чтобы продержаться на классическом отделении пять лет, нужно обладать способностями, которые располагают к тому, чтобы довести до высокого уровня новый язык. Но это опять уводит нас в снобизм. Можно предложить другое объяснение: если человеку дать поучить несколько новых языков, он выберет тот, который ему по сердцу. На классическом отделении в Московском университете было уникальное разнообразие языков. В первом семестре — английский, во втором добавлялся немецкий, потом английский исчезал, добавлялся новогреческий, потом французский. Разные языки конгениальны разным людям, и каждый мог выбрать свой. Я же освободившееся от новых языков время потратил на Турбо Паскаль и об этом не жалею.

[46:00] — Борис Орехов

Университет — это ещё и место языков.

[46:02] — Владимир Файер

Безусловно. Спасибо большое!

На главную

Университеты: МГУ 

Об авторе подкаста